Помнится, с газетных полос не сходили портреты М. Горбачева, а цитаты из его речей призывали к демократизации и ускорению. Но вначале народу советовали перестроиться. В чем конкретно – никто толком не представлял, но все делали вид, что партийные лозунги им близки и понятны. Истомившись перестраиваться на работе – «ускорялись» к делам житейским, что в смысле прозаическом отличалось простотой и ясностью: кто на дачу, кто в гараж, а мы на охоту. И скажу – охотились много. Почти все выходные сезона мотались по крутоярам и обсыхающим болотам Сумщины, где водились кабаны. Да что там… Стада кабанов! Команда у нас сколотилась отчаянная, мелочевку, вроде зайца или лисички, за доброго зверя не считали, а коли соблазняли нас промяться порошкою в отсутствие кабаньих лицензий, то кабанятники чаще всего «в подкове мотню тянули» и стреляли редко. Больше старались для зайчатников. Поднимут ушастика и ну, орать, чтоб на крыльях пошел, а потом над «мазилами» потешаются.

Успеху кабаньих охот мы во многом были обязаны части нашей команды из местных «мыслывцив» села Рогинцы. Каждую пятницу они терпеливо поджидали нас в охотничьей усадьбе. Купленная нами в складчину крепкая дубовая хата стараниями лесника Порфирьича, братьев Жуковских и Гриши-»бороды» превратилась в настоящую охотничью резиденцию со столовой, спальными местами и удобными подсобками.

Располагался дом в глухом, удаленном от людского жилья месте на вершине холма. Словно избушка на курьих ножках он прилепился глухой стеной к сбегающему по склону чернолесью. Внизу синел омутами ставок, кишащий всякою рыбой. Из ставка, питающегося ключами, даже в самые крутые морозы струился шаловливый ручей, будто жирующий русак, петлявший в чагарнике и очерете. К нему и от него тянулись кабаньи тропы. Здесь зверье устраивало водопои и купалки.

Получалось, что угодья начинались сразу за порогом «мыслывськой хаты». Но «пид хатою» охотились в самой крайности, когда завируха наметала такие сугробы, что и «66-м газиком» пробиться целиной не удавалось. Это было, как сходить в клеть за шматком сала.

Места обетованные облюбовал, а затем и сподобил нас ими, старик Порфирьич.

Для охотников, много его моложавее, стариком лесник был чисто условным, ибо в свои семьдесят два, сухопарый и крепкий, всю жизнь отходивший «пишкы», бегал ярами с завидной легкостью и никогда не стаивал на номере. Мастерил так, что мог один, с дрючком в руке, играючи выставить под стрелков кабанье стадо, чего не сделал бы и десяток загонщиков.

Не было случая, чтобы Порфирьич не дождался нашего приезда, как бы поздно мы не явились. И нам, продрогшим дорогою, становилось необычайно благостно, когда ввалившись в уже протопленную и самими стенами источавшую тепло и уют «хатынку», мы усаживались за выскобленный до белизны стол и долго чаевничали, заслушиваясь его байками. Стоило ему после первой чарочки произнести фразу: «В пору бизробиття, колы я працювал браконьером…» – начинался хохот и оживление. Порфирьич приоткрывал очередную картинку своей лесной жизни, и ночь пролетала мгновением.

Утром нас подымал зычный голос Гриши, и мы начинали спорко собираться. Это был второй после лесника самородок. Коренастый, с черной окладистой бородой и цыганской внешностью, облаченный в суконный костюм сибирского промысловика, Гриша, прозванный нами «бородой», в охотничьем деле казался недосягаемым. В сущности, ничем иным он ранее и не занимался, прожив сознательную жизнь в богом забытом поселке Украинка Новосибирской области, где все мужчины охотничали, состоя в штате леспромхоза. Подавляющая часть поселян имела переселенческое прошлое и корни в Украине.

Так случилось, что дед Гришиной жены Вари завещал ей хату в Рогинцах, и она сумела убедить своего охотника поменять Новосибирскую область на Сумскую, где Гриша без привычного жизненного уклада загрустил. Таежных промыслов нет. Лайки Вьюга и Белка завяли и обленились. Траппер со скуки запил, по счастью, не буйно. Только наши охоты на время выправляли его. Но было заметно – семейная жизнь «бороды» дала трещину. Варя, изначалу улыбчивая и всегда нас привечавшая, вдруг сделалась грозовою тучей. Бывало, глянет – что молнию метнет. И отвернется. Приревновала Гришу к охоте. То ружье спрячет, то порох высыпет, то еще бог знает что учинит. «Борода» удивлялся – ведь с ним в Сибири охотничала, однако открыто на скандал не шел, понимая, что все одно ни трактористом, ни комбайнером не станет. Тянуло его назад, к распадкам и гольцам, к зимовьям, к диковке и тому неприхотливому быту таежного охотника, в котором и завидного-то ничегошеньки нет. Труд и труд, без конца и края, изо дня в день. И одиночество, когда и голоса человеческого месяцами не слышишь, и с собаками начинаешь собеседничать.

Так мало-помалу и сложилось – перестали мы за Гришей заезжать по пути к становищу, встречаясь уж там.

С полуночи валил снег, и мы с беспокойством попеременке выглядывали наружу, вставая кто нужду справить, кто цыгаркай почмокать, а кто и рассольцу глотнуть – всяк по своей заботе, а возвернувшись, ворчали, как бы в мертвую порошу не ударило. Опасения наши оправдались отчасти. С третьих петухов поутихло, и в черной скорлупе неба проклюнулись яркие немигающие глазницы. читать дальше…