- О-о-о!.. Хороша-а медовуха! Душевный напиток. И как, Никит Петрович, ты такого качества достигаешь, – растирал ладошкой живот величественный, как Тарасов дуб, Михал Иваныч.

- Есть рецептик. Дед мой, плесни ему, Владыко Небесный, стопочку на том свете, перед кончиной своей секрет раскрыл, словно жид за чай. А он сибиряк был. Да-а… Сказывал, что у них на Алтае только так ее, родименькую, и ваяют, больше нигде. Будто от самих ермаковских казаков тянется.

- Что ж тут особенного. Медовуху всяк знает. Ее к Татьянину дню даже в Московском университете варят, – подпустил ежика Пал Захарыч, должно, намекая, что и его сын уму-разуму там набирается.

- Не скажи, Паша, знают, да не ту. На Алтае, вишь, и цвет – разнотравье другое, и воздух не наш, и пчела, понимаешь ли, вроде как не такая…

- Особенности-то, понятно-о. Но принцип же, принцип.

- А чего принцип? Ты вот на утку приехал и знай себе одно – сиднем сидишь в скрадке, как кол на одном месте… и весь твой принцип. Там, брат, даже в охоте на кабана все иначе, по-своему. Да. Приходилось бывать, видел.

Никита Петрович малость помолчал, шевельнул сучком уголья костра. Искры брызнули в черную майну встреч моргающим звездам, но скоро ослабли и, не долетев даже до высоты второго яруса раскидистых сосен, стаяли.

Взялась чудная, прямо гоголевская, ночь. Над Днепровскими плавнями простерлась тишь. Перед закатом и до того не очень задиристый ветерок вконец утихомирился и уснул. Только лунная дорожка чуток еще шевелилась ленивой искрящейся змейкой. Где-то забубнила выпь. За дальним лесом скрипуче перекликались запоздалые цапли. И вскоре покой объял все окрест.

Еще с советских времен каждый год, как обрежется август, выбираемся мы на водохранилище, именуемое в народе Киевским морем, и недельки по две живем здесь, на «Катькином» острове, рыбача, охотясь и собирая ядреные боровики и маслята. Вообще-то на карте это остров Хильча. «Катькиным» его назвал наш друг в честь дамы своего сердца, не раз с ним сюда приезжавшей.

Собственно, Николай нам его и показал, затащив на открытие сезона. Так и сложилась наша традиция. Хоть каждый из нас знавал и немало иных, цивилизованных мест отдыха, все же для уединения охотничьей компании мы единодушно отдавали предпочтение «Катькиному» острову.

Был он обширен, с множеством излучин, внутренних озер, заток, испещрен косами, поросшими буйным очеретом и камышом, и весь-весь покрыт лесом: сосняками и ельниками, березовыми рощами и непролазными крепями – настоящий разгуляй для птицы и рыбы. Одних ведь красот охотничьей душе мало.

Но таилась в его лесной глуши и дичь покрупнее: лоси и кабаны облюбовали его много раньше нас и держались не сезонно, а круглый год, при необходимости легко одолевая вплавь пару-тройку километров до большого берега.

Днем они себя не обнаруживали, следы только и выдавали их присутствие. Зато ночью мы хорошо их слышали: вздохи, треск сушняка и визг кабанят говорили сами за себя. Одним словом, они нам не мешали, а мы их не трогали. Всем хватало пространства и пищи. Бывало, отойдешь от табора метров на двести и попадаешь на корчевье – подстилка сплошь перепахана, пни подняты, а вокруг белеют обглоданные «кости» трухлявых берез.

Только однажды выперлась к самому кострищу свинья с поросятами, словно черт из ада, и застыла, поводя пятаком. Обомлевшие, мы раскрыли рты. Не дождавшись приглашения к столу, свинья хрюкнула недовольно, и семейство сдуло.

Вскоре стала понятной причина ночного визита. С другого края поляны, среди ольхи и осин, доживали свой век покореженные временем груши. До затопления в местах этих цвели прекрасные фруктовые сады. Нынче все одичало и поросло лесом. Плоды, прежде большие и сочные, вывозившиеся на Киевские базары, сделались хилыми и к осени ковром устилали пожухлый травостой, становясь кабаньим лакомством. С тех пор звери тут и хозяйничали. Однако вежливо. читать дальше…